Осенью часто играла песня про лето – классный рок-н-рольчик, который ничего не значит. Не считая полосок на кедах, он брал в руки инструмент, закуривал, играл очень архаично, как умел, – блюз, который был до блюза. Дюжина нот, которую ему показал бродяга. Блюз с берегов Миссури.
Мы выступили; очередной спектакль открыл интерес двигаться по театральной дорожке дальше. Говорит, в кофейном зерне как в хорошем спектакле - бодрящая правда. Он из тех, кто скупает кофе, когда все набирают гречу. У него с ковида чемодан зерен в шкафу, кофе его скелет, его опора.
Пойдут вязать свою уютную утреннюю рутину, и вновь придет новый день.. я возвращаюсь домой, хотел бы оказаться там же: ведь это очень важно - возвращаться туда, где будет снова и снова: то уютное - что называют семья и дом.
Это вернет инструментам их первобытную, шаманскую, ритуальную суть, которую за столетия заковали в ноты, аккорды и сетки. Сейчас нет освобождения: есть движения, отточенные техники, напряжение без выхода; а требуется сила, которая приведет психологическую энергию к ее катарсису.
Это минует всю историю западной музыки; церковные лады, классическую гармонию, блюзовую пентатонику, поп-структуры. Ворвется прямо из каменного века в современный рок, принеся с собой архаичную, телесную логику вместо культурной.
Понимаешь, говорит, ударные не должны звучать ровно; чертов грув- на который променяли правду; обласканные славой - не панацея. в первую очередь, каждый удар по барабану - история: так песня как шаг, а если человек болеет; страдает; или ходит с отдышкой; так и играй! «прыг-скок»!
Установили в гараже ударные и играли на слабую долю: рэгги, но в миноре, потому что даже в «фирменных джинсах и фирменной майке».. Потом громыхали чемоданы в переездах: он говорит: это атональный рок, вроде хайповой группы «Грудная жаба». Так я оказался в КМВ. И видимо задержусь.
Чайный гриб распространялся через закрытые чаты, прорастал в элитных ЖК. И кто-то кайфовал, а кто-то называл его кринжем: в зависимости от своего гормонального фона. В мире все зависело от настроения, кроме чайного гриба: он рос вопреки, крепкий как х*, он питал своим соком мемы.
Лишь после заката, когда со страшным воем моторов они разъехались во все уголки и закоулки, распугивая птиц и безнадзорных животных, город вспомнил детали и каждый задал вопрос: был ли это уже апокалипсис, или только его завязка.
И снова собрали нас, потому что пришло время проиграть; очередную сценку, в этом странном спектакле без лиц; нам дали циркуль, дали мастерок, никто не поинтересовался, откуда шпаги без ножен, сквозной проникающий ритм четыре четверти.
Не к тому, что редко звонил там Вася или Алексей: они находились в том же пространстве/ проходило десятилетие и мы органично собирались, вырываясь из потоков на шашлыки, но никто не заявлял - редко видимся, потому что у всех заботы, а в следующий раз, увидимся седыми/облысевшими.
Время разгонялось и падало все быстрее и быстрее; смотрели фильмы и жили уже на скорости икс шесть: движения нервные и быстрые, голоса высокие и смешные. В зеркале заднего вида: ничего - потому что звук точно не успевал, а свет - запаздывал. Как в тетрисе: успевай раскладывать.
врывался в чужие разговоры, называл насилие прелюдией. Не сегодня.
Они пришли ночью, когда в пустоте слышен шелест сквозняка по стенам. Он молчал, пока они раз за разом разыгрывали его смерть. А после выстрела лежал и слушал, как они, матерясь, смывали его кровь в душе.
- Быстрее, алло!
Подбирая слова, словно пробираясь сквозь тину на дне океана, сквозь гул в висках, он выдавливал:
- Алло… посоветуй… пожалуйста
- Нет времени, покедова!
Мир неумолим к любой слабости. Даже к Антиною. Даже к Антиною из Итаки. Он вырывал якоря из коряжника,
Обещал стать светом, освещая с орбиты самые тяжелые зимние ночи города. Открываешь глаза - «и солнце светит». Это был сон. Пробуждение. Холод удаляющейся тени Земли и безжалостная гравитация пустоты, что тянет всё дальше, в самую бездну космоса.
Во сне его удерживал город: зубья моста цеплялись за край одежды. Город жаждал набрать критическую массу, самоуплотняясь, чтобы все жили вместе. Он бежал, посылая в пустоту слабые, затухающие сигналы; как зонд с окраин Солнечной системы.
«Возможно, в танцах мне больше всего нравились правила. В мире, где все движется, есть твердые деспотичные правила. Фокстрот — это два медленных шага и два быстрых. Ча-Ча — это два медленных и три быстрых. Хореография, дисциплина, не предмет для обсуждений.»
Уцелевший
Чак Паланик
С балетом была поставлена жирная точка: во-первых, после каждой сценки его непреодолимо тянуло покурить; во-вторых, он вечно не мог обуздать своего вспыльчивого жеребца в ножнах. Все зрители, из тех немногих, кто не приходил подремать, заливались краской.
Он играл на угольном басу, извлекая вибрации параллельного, не заметив появления курьера в черном, который споткнувшись о ковер, упал на кахон с глухим «бум»! Звуковой эффект «цвет бревна» совпал с тактильным казусом. Архетипы реальности сгустились в один зловещий пункт выдачи.
Наконец, тот день настал - он вытащил из ящика стола кипу вырезок и бумаг с пометками: темные архетипы реальности, сгустки темноты, вибрации параллельного. В комнате погас свет, ящик стола поглотил все звуки и чувства, а лицо приобрело цвет выжженного бревна, на ощупь как дерево.