снус

[снус @mumrr]

РУКИ (рассказ)

Вот уже несколько дней я считаю руки. Сначала считал вёдрами, но смысла в этом мало. Каждое ведро на виду, когда Савраска носит, даже следить не надо. А вот по отдельности — другое дело...

👇

https://t.co/VRgrJsNgEU

[снус @mumrr]

@0x3f00 какую?

[снус @mumrr]

посмотрел на результаты и не поверил глазам

[MrBeast @MrBeast]

Everyone on earth takes a private vote by pressing a red or blue button. If more than 50% of people press the blue button, everyone survives. If less than 50% of people press the blue button, only people who pressed the red button survive. Which button would you press? BE HONEST.

[снус @mumrr]

@0x3f00 на дорогах. дороги из асфальта, сам проверял.

[снус @mumrr]

Мы тут недавно в Хорватию съездили. Нормально так съездили. Да нет, конечно, мы знали куда ехали, как можно забыть прозрачную до рези Адриатику; но вот что невозможно как следует помнить, так это совершенно первобытную морскую жару, пока снова не погрузишься в неё, как рыба с обожжёнными жабрами в песок; жара эта зудящим маревом дрожит над раскрошенным асфальтом, над придорожной пылью и выбеленными камнями, над острым хищным кустарником, что не займётся огнём только в виду исключительной влажности, над ржавыми соснами, в которых цикады строчили свои звенящие песни и тысячи лет назад; над всей узкой обитаемой полосой между горами и морем, за которую цепляется человек, — кубокилометры тяжёлой испарины, давящей на всё и вся; и в этой мутной взвеси взвешен и ты, контуженный, опасно приподнятый над землёй, но прибитый силами пострашнее обычных для отпуска беспокойств; в волнах этой жары ты качаешься и ранним утром, и в палящий полдень, и в плотную, как несвежая подушка, ночь; качаешься, но не жалуешься, потому что понимаешь, что если где и может коваться история, то в порядочном пекле, так что недаром морской город Сплит (словно от английского split — разделить) как форпост между эпохами и стихиями — здесь на протяжении веков сталкивались империи, а космический жар сталкивается с планетарным запасом воды и вообще с дочеловеческих времён; и на ближайшие десять дней здесь толкаешься среди туристов и ты; и всё это создаёт соответствующий вайб, который ты хочешь-не хочешь, а прочувствовать обязан, и ведь чувствуешь — настолько, что уже не совсем понятно, что ты там вдыхаешь: огонь, воду или медные трубы; это какая-то жгучая смесь соли, горячего ветра и градусов Цельсия, а также промилле, которыми пытаешься от всего этого спастись; ну а чем тут вообще люди спасались всё это время — да ничем, колошматили друг друга колющим и режущим; здесь чтобы отвлечься любые средства хороши, а цели-предлоги всегда найдутся — завоевать мир, взять друг друга на абордаж, осадить крепость или выдерживать осаду; хотя развлечение это так себе — в той же горной крепости Klis, где снимали Game of Thrones, только и моциона, что прогулка длиной в сто метров по узким переходам в пол-человеческого роста с риском словить стрелу в глаз; начальственная резиденция — это пара маленьких душных комнат с низкими потолками и крошечными окошками, а нужник для первого человека тот же, что и для последнего — просто решётчатая дырка над пропастью; но если ты так обходишься с природой, то будь уверен, она ответит симметрично: по крайней мере, море отсюда сверху настолько далёкое и спокойное, на нём словно написано — режьте-колите друг дружку хоть тысячи лет, я буду здесь, пока не перережете-переколите; ну что ж, люди посокрушались и придумали пушки; единственное, что в этой крепости сделано с умом, так это церковь; даже не церковь, а просто комнатка без углов с круглым куполом и несколькими рядами скамеек, но это самая высокая точка горы и всего поселения, и примечательна тем, что акустика в ней совершенно волшебная; вот могли же ещё тогда такого добиться, будто предвидели, что всего раз за всю историю человечества, в один из бесчисленных адски жарких июльских дней сюда войдёт Юлька и начнёт петь; и наконец-то церквушка вместо чада свечей и сухих догм наполнится пением, и стены её дрогнут и отзовутся, как не отзывались ни одному просителю; и вообще, когда Юлька поёт, я думаю о том далёком дне ровно 26 лет назад, когда я впервые взял её за руку, а больше ни о чём не думаю — я слушаю; она и детей-то нам родила для чего: они тоже присели на скамейки и слушают; слушают даже случайные туристы, заглядывающие внутрь, но не решающиеся войти — а вдруг здесь происходит какое-то служение, а они со своими рюкзаками и обратными билетами его нарушат; очень даже происходит, очень даже нарушите, так что постойте-ка снаружи, успеете ещё; да ладно, ни черта вы не успеете, уж будем откровенны, кто сейчас хоть что-то успевает; я тоже когда-то что-то там хотел в жизни успеть, но потом в мою жизнь как в эту душную комнатку вошла Юлька и запела; а у неё такой характер, что поёт она всегда о крайностях, и это очень правильно, ведь всё, что есть в человеке, делится на низменное и божественное, — хочешь одного, отрекись от другого, а всё остальное неустойчиво и поддерживается только кровью и потом — боже, до какой же степени задолбало тут потеть, хоть кровью изойди — вот и Дейнерис Бурерождённая так же; когда она в четвёртом сезоне поднимается по этим самым ступеням, у неё такой вроде величественный вид, но как можно было подобрать настолько неподходящую для этой роли актрису, ведь Эмилия Кларк в жизни смешливая, прям как Юлька, а для королевских эмоций — гнев, строгость, снисхождение, — у неё всего одно выражение лица, да и то фальшивое — и это у лучшей-то кандидатуры; так что завязывай с этими королевскими штучками, человече, не твоё это; ты давай или назад вниз, или уже совсем наверх; так что, побыв на вершине, где облака, эти стражи небесных ворот, могут рассмотреть тебя до дискомфорта детально и, чего доброго, подумать, что ты пришёл стучаться, мы во спасение души решили спуститься до самого низа — а там, где всё отсчитывается от уровня моря, самый низ это всегда море; и таких паломников здесь, оказывается, очень много, а потому опытная девушка-шкипер, тонкая как оса, но с настолько волевым подбородком, будто она дочь Дольфа Лундгрена и Дольфа Лундгрена, буднично запрыгала с нами по волнам на крохотной моторной лодчонке; вот тогда я и понял: ты должен быть сильным, но лёгким, только так и можно на море, так что в этой лодочке мы, изрядно облегчившись от страха, но полные жизненных сил, прибыли в голубую лагуну; а лучшего места для терапии души не сыскать, сами посудите — есть в Адриатике у хорватских берегов такая укрытая от всех ветров тремя островами отмель с совершенно выдуманной бирюзой воды, будто сам Нептун, устав казаться всем грозным, решил обустроить себе уютную спаленку, где запрещены девайсы и громкие звуки; в качестве кошек на подушках у него тёмные рыбины, что молчаливо бродят у самого дна, им, как настоящим кошкам, и дела нет до того, кто там барахтается над ними; да и вообще сама гладь воды здесь — как книга на тумбочке у изголовья, что вот уже тысячи лет открыта на одной и той же волшебной странице; волшебной, потому что едва уронив взгляд на строчки, что расходятся рябью, сразу же уронишь голову и уснёшь, ну то есть, уснул бы, если бы не приходилось барахтаться во спасение той самой низменной душонки, из-за которой весь сыр-бор; хотя с душами, как со строчками, единого метра нет — вот, например, дочь (моя, а не Дольфов Лундгренов) тут же научилась плавать и довольно прилично, даже звала рыб поиграть — кис-кис! — рыбы однако боялись данайцев, принёсших в дар лишь раненые души, так что до самого низа в тот день мы не достали, а потому девушка-шкипер в который раз сказала богу пучины “не сегодня”, черпая из некоего общего кредита неизвестного размера и с неизвестной процентной ставкой, и снова отправилась, бегущая по волнам, назад; бежали вместе с ней и мы, бежали задорно, но всё же с позором, потому что ощутили, что есть некий предел, за которым рождённый изнывать от жары наслаждаться бирюзой не может; но если уж честно, то и от жары изнывать бесконечно не может, а потому исчерпав для себя её прелести, мы, ни на что особо не надеясь, отправились в обратный путь, слепо щупая дорогу стрелкой навигации; но то ли жара знала здешние места лучше нас, то ли и впрямь решила преследовать нас до конца; так что долго ещё мы не казали носа за шлюзы, приборы запугивали нас, показывая за бортом 36 солнечных склянок, компác уверял, что ни одна из этих дорог не ведёт в Рим; и вился весь в трещинах асфальт, и горбились сосны, и стоял бескрайний мёртвый кустарник, и цикады, цикады, цикады, — и всё это пока не вмешались высшие силы; те силы, что могут остановить песнь пота и пламени; силы эти зовутся горы; но есть одна сила, что сильнее даже гор, зовётся она автомобильный тоннель под горой; оседлав эту силу, мы уверенно преступили невидимый порог и проползли, как жалкие черви, туда, куда нельзя ползти, прошли то, что нельзя проходить, и уже в другом агрегатном состоянии вышли на той стороне в другое небо, в другой воздух; но как можно было предугадать, что от такого несанкционированного перехода надломится что-то в мироздании, лопнет где-то несущая струна, и тогда даже Юпитер-громовержец потеряет терпение, и взявшаяся из ниоткуда шикарная молния надвое расколет совершенно ясное небо, и чтобы исправить конфуз, тут же набегут доселе топтавшиеся вдалеке тучи, и хлынет так, будто копилось и ждало тебя все эти десять дней, чтобы показать — вот видишь, верхняя вода даже почище нижней будет, — и ведь волей-неволей поверишь, потому что машина вдруг превратится в подводную лодку без перископа и как пить дать идёт прямо на рифы, но это даже ничего, потому что стать свидетелем того, как обе воды сомкнутся под присмотром богов — это, согласитесь, не самый худший способ уйти; но человек такая тварь, что как только дворники снова начнут едва-едва справляться, и сквозь проблески в лобовом станет видно, что всё вокруг как будто ещё на своём месте, во лбу у тебя тоже случится проблеск, и сразу полезет в душу мелочная, гаденькая вещь под названием надежда, и думаешь — а ведь мы ещё ого-го, думаешь, джим, мой мальчик, мы им ещё покажем, и дождь всё тише, и небо всё светлее, и крепчают гадости на душе — а всего-то надо было приехать в другой климат — знакомый, но такой теперь непривычный; и тогда откроется тебе истина, что смысл любого путешествия в том, чтобы вернуться другим человеком; от такого озарения хочется плакать, но не получается, потому что небо за тебя почти всё себя выплакало; ну тогда хочется хотя бы остановиться и пасть ниц, и ловить губами последние капли дождя, уходящие в шипящий асфальт, и шептать — ах, Словения, рай на земле! — и щупать, щупать взглядом одетые в умытую зелень холмы; и тогда спросит тебя увиденный новыми глазами среднеевропейский ландшафт шёпотом, что только твои уши услышат, — ну что, съездил, дурачок? — да, съездил, — да, дурачок, — потому что глаз не оторвать, ведь холмы-то, холмы! — а на них по-сказочному рассыпанные игрушечные домики с рыжими крышами, и башенка с часами, и траченная непогодой церковь, — этот вид не зря зовётся открыточным, ведь что-то он в душе открывает, и ты стоишь на случайной заправке, весь такой обалдело открытый на считанные минуты; именно считанные, потому что раз уж это сказка, то сюжет её хочет двигаться дальше; вот и мы, вдохнув напоследок поглубже, катим за ним, а нам встречаются названия мест и правда сказочные — Птуй, Марибор, Любляна; кажется, вот-вот встретится знак «пойдёшь налево, коня потеряешь»; но коня я терять не согласен — такого-то коня! — так что мы упрямо движемся вперёд, и конь, к слову, в слишком медленной сказке томится и бьёт копытом; как я тебя понимаю, друг мой, потерпи ещё чуть-чуть; и конь потерпел, и я тоже был рад, что вместе со Словенией наконец-то кончилось ограничение в восемьдесят, а в Австрии примешь на грудь сто пятьдесят — и автобан превращается в видеоигру; но даже в игре немного удивляет увязавшаяся за тобой старенькая Шкода Фабия, как будто в приальпийских полях, где не сыщешь конца-края зелени и времени, нужно стегать почём зря полудохлую кобылку, чтобы хоть как-то ощутить вкус жизни; а жизнь-то она вот она, и чтобы её не упустить (или хотя бы не отпустить), нужно и правда всё и всегда без раздумий на вкус, иначе это не жизнь, а просто время; жаль только, что разницу между жизнью и временем наконец поймёшь лишь когда заметишь, что они, взявшись за руки, двинули неторопливо на закат, и даже если нет у них такого намерения, всё равно за ними не угонишься; хотя «угонишься» это неверное слово, потому что если красиво и контрастно, да ещё со свистом ветра в ушах, то только как мошка об стекло, а стекло сколько ни оттирай, на нём ведь места живого нет от остановленных судеб; а вообще нет, «угонишься» это вполне себе правильное слово, потому что шаг твой, пусть и всегда решительный, со временем станет неторопливым, а потом и вовсе осторожным, и чем меньше шагов тебе остаётся, тем всё больше приходишь к парадоксальному выводу, что спешить вроде бы некуда; так что как бы сначала ни бежал, от этих двоих всегда будешь на почтительном расстоянии, и чем дальше, тем почтительнее, хотя чего мы всё вокруг да около, просто никому не нравится слово «отставать»; потому и несёшься по Австрии как одержимый, будто и в самом деле можешь что-то там одержать; лишь утром второго дня пути среди альпийских елей на заправке, где подают почти кофе, который почти можно пить, оглядишься внимательно, желая увезти кусочек красоты на сетчатке, и дальше уже несёшься не смотря на Альпы и несмотря на строгие австрийские законы; да что уж, все мы носимся так, будто штрафовать нас некому; а ведь в самом главном реестре все адреса верны, а ошибок и проволочек не бывает, но не сидеть же в ожидании последнего письма в самом деле — и пусть с каждым выходом из дома шансы на письмо статистически подпрыгивают; это раньше надо было сочинять басни про премудрого пескаря, сейчас как раз наоборот, в пору сочинять о том, как один мальчик остановился, посидел минуту без вайфая и набрался премудрости просто оглянувшись на свои последние 365 дней сурка, и понял, что любому сурку не должно быть дела до похвалы и критики других сурков, ведь не существует никаких сколько-нибудь приличных сур(к)овых истин, все мы одновременно бежим и спим; ух, вот это был рискованный обгон, что-то я зазевался, ведь это нельзя назвать задумался; почему-то чем ближе к дому, тем всё бездумнее; ой, а мы уже, оказывается, в Чехии; вот знакомый поворот — значит всё, автопилот; вообще, привычная обстановка это чёрная дыра внимания, не только потому что оно здесь тонет безвозвратно, а ещё потому что никто не может нас рассмотреть с той стороны горизонта событий: спрятался в скорлупку — канул в темноту; но страшно это прежде всего тем, что совсем не страшно, а даже стыдливо желанно — вот оно милое крыльцо, и пусть я много раз на него выходил с разными намерениями, сейчас на него хочется не просто выйти, а торжественно и устало взойти, будто поставить ачивку на фюзеляж — вот он я, съездил! а может ещё поеду! — но если честно, после двух дней за рулём хочется только добраться до кровати, а не давать новые обещания; хотя кого я обманываю, ведь посидим неделю на одном месте и снова засвербит. И поедем! Подумаешь, делов-то. Точно поедем!

[снус @mumrr]

Барыня почивать изволят

[снус @mumrr]

@DimaBerkut Ну да, эти премии, как говорят, больше клуб, чем премии. Ладно мы не читаем, но и судьи всё прочитать вряд ли могут. Выбирают чтобы не ошибиться.

[снус @mumrr]

Уравнение Кошки-Моли

Воскресенье, сидим за столом. Завтрак уже давно прошёл, а обед ещё и не думает начинаться. Играет занятная музычка. Потом где-то там обед начинается и кончается, но мы и ухом не ведём. Алиска рисует брату подарок на ДР, Юлька вяжет, а я пью чай и стучу по клавишам. Эту семейку ничем не проймёшь.

Вдруг Юлька говорит:

— Убей моль, вон рядом с тобой летает! (члены общества защиты вредных животных, всем молчать!)

Я хлопаю глазами, а потом ладошками, и от моли остаётся только память. Ну или так кажется, потому что через миг она вылетает из моих рук и как в ни в чём ни бывало садится на занавеску.

— Вот это наглость! — говорю и хлопаю ещё раз.

В этот раз всё как надо. Моль застыла на моей ладони, и простейшему устройству её организма в соответствии с моими намерениями нанесены такие изменения, что можно почти не сомневаться, что третьего хлопка не будет. Со всеми почестями предаю моль мусорному ведру, но этот инцидент ещё долго не идёт у меня из головы. Один мудрец по имени Гомер Симпсон как-то сказал: «Я стал тем, над кем всю жизнь смеялся». Я никогда не смеялся над хладнокровными убийцами, а поди ж ты. Видимо, можно смеяться, можно плакать, а от судьбы не уйдёшь. Но не это занимает меня. Дело в том, что я окончил физматшколу и технический факультет, так что теперь моя голова полна сложных вычислений.

— Моль это четверть кошки! — изрекаю я наконец, подняв палец вверх. — Ну примерно!

Я готов предоставить все вычисления. У кошки девять жизней, у моли две, плюс примем во внимание статистическую вероятность третьего хлопка и возможные погрешности вычислений. Всё это учтено в важной оговорке.

Но этим двоим и дела нет. Алиска капнула чёрной акриловой краской на пол, наступила на неё, и теперь каким-то образом чёрное пятно (от слова пятка) множится на полу. Они вдвоём с Юлькой пытаются понять как это возможно, а потому до важных математических открытий им и дела нет.

— Так вот кто разносит тьму по свету! — хмурюсь я.

А они, выиграв недолгую (неравную) борьбу тряпки со злом, просто возвращаются к своим занятиям. Музычка всё играет. Алиска мечтательно водит кисточкой по холсту. Юлька быстро-быстро ковыряет спицами в путанице из пряжи. Счастье безжалостно. Его не занимает ни смерть, ни математика, оно думает, что можно расплодить зло, нажать Ctrl+Z, и это всё искупает. Где-то у ног философски вздыхает лошадь. Я тяну руку под стол, нащупываю шерстяное ухо и чешу, чтоб подбодрить. Как я тебя понимаю, друг мой. Эту семейку ничем не проймёшь.

[снус @mumrr]

в телегу: https://t.co/XTyMcwYNz9

[снус @mumrr]

Зима!.. Криэйтор, торжествуя…

Ну что за проблема такая — посидеть, покрутить пальцем у виска, посмотреть, что на него намотается и дать знать честному народу в соцсетях, что ты ещё жив. В какой-то момент меня парализовало, как будто чем дольше играешь в слова, тем труднее их находить. Раньше можно было щебетать любую чепуху и собирать лайки, а сейчас эта самая чепуха идёт куда труднее. Будто не в лайках счастье.

“Ты что, с ума сошёл? А в чём же ещё?”

Да я и не знаю, дружище Карлсон, тебе легко говорить. Вот у тебя в Стокгольме хотя бы снег приличный, а когда за Остермальмом встаёт редкое солнце, то все его ждут. И ты ещё помнишь славные времена своей создательницы, когда свечи и тени, когда бумажные книги и трамваи по расписанию, когда паровая машина, и Филле и Рулле, и пироги с домомучительницами. А у нас в Праге грязь, слякоть, цены на бензин, скидки в супермаркетах, шаржи для туристов и налоговые декларации. А приличная метель может тебя нагнать только далеко в полях и лесах, когда выберешься с лошадем на прогулку и хотя бы на минуту представишь, что гори оно всё пропадом, что твой городской лошадь — настоящий следопыт и гроза местных оленей, а ты честный замёрзший человек в мокрых варежках, и что зимой только так и прилично жить, а потому можно даже, вернувшись домой, без стыда затопить камин. И никому об этом не рассказывать.

Как-то раз я дал себе зарок не теряться. Мол, ты что, не можешь придерживаться плана? Быть последовательным? Заведи себе уже медиа-стратегию, как любой нормальный пятиклассник. Ты же ненавидишь соцсети, подходи к ним хотя бы с умом! Именно тогда я крепко замолчал. И чёрствое моё сердце ни разу не шевельнулось от мысли, что я уже три месяца отлыниваю, а у меня там аккаунты пылятся. Пока не узнал, что один мудрец (может и пятиклассник, щас не разберёшь) сказал: “Не принимай дары от того, у кого руки пусты. Не ищи знания ради знания. Любые маркетинговые стратегии, не основанные на парнокопытных, обречены на провал. У индустрии внимания есть одна страшная тайна, которую иншлюенсеры тебе ни за что не откроют. А если ты купишь мой курс…” — дальше я не слушал, потому что вспомнил: а ведь есть у меня парнокопытный! И кому тогда вообще нужна эта пунктирная шизофрения, ночь и так темна и полна ужасов, да разве не от тоски по красоте мы все тут сидим? А если есть под рукой породистый охотничий лошадь в снегу, эта парадоксальная органическая конструкция, воспетый разноглазый демон, что косплеит под ангела, разве не лечит он одним своим видом от экзистенциальных кошмаров? Просто шлёпнул его из фоторужья — и в исторические анналы. Даже если раз в три месяца. Вот и вся стратегия.

В общем, красоты вам чуть-чуть, чтобы не тосковать.

[снус @mumrr]

в телегу: https://t.co/XTyMcwYNz9

[снус @mumrr]

Всегда думал, что длинные зимние вечера сделаны для того, чтобы подумать над своим поведением, а длинные именно потому, что не думается. Понял, что опять пришла та фаза в жизни, когда хочется удалить все аккаунты, стереть номера, спрятаться в скорлупку и принимать-передавать тарелку через окошечко; но понял только тогда, когда уже почти так и сделал. В этой вашей тюрьме под названием мозг интроверта интересно и печеньки, но двери норовят закрыться сами собой без всякой охраны.

У меня вообще это бывает раз в 5 лет, хоть до конца по чесноку не бывает, потому что жизнь хлещет гаечным ключом. Ну какая скорлупка, я вас умоляю — справа семья-дом-собака, слева денежные мероприятия для всего этого, а за бортом (третьи, четвёртые, пятые мировые) ураганы. И на полном ходу еле замечаешь за собой шлейф из артефактов, слов, мыслеобрывков, споров (безмысленных и бессмысленных), прохудившихся ботинок и заросших следов под ними, просроченных билетов, людских теней, полурассветов, недозакатов, планов, надежд, взвешенных мнений, игральных костей — и всё казалось важно, срочно, оправданно. Интересно, в конце концов. Стыдно признаться сколько мне было лет, когда я понял, что путь это не выбор, а летопись; для выбора надо, чтобы хотя бы входные данные не были иллюзией, а если путь есть понимание, то как раз не худо бы оглянуться на то, что уже навыбирал. Но на это не хватит никаких дневников: в какой-то момент решаешь просто засыпать и просыпаться, шевелить ногами и мозгами, сбрасывать вызовы и перезванивать, отправлять письма в спам и доставать их оттуда. Короче, быть продуктивным.

Может это как раз сигнал взять больничный-выходной до 2026, сварить кофе без спешки — до апреля, а там и видно будет. Ну ладно, теперь у меня хотя бы есть новый текст, хоть там пока, как сказал Саша Васильев, темно в конце строки. Он (текст, не Саша) от меня пока прячется, но я уже знаю где.

А первый роман всё никак не выложу, как-то всё некогда этими длинными зимними вечерами.

[снус @mumrr]

Фотография фотографии на пляже пляжей на острове всех островов

[снус @mumrr]

@DimaBerkut ну что ж, поздравляю! 😅

[снус @mumrr]

Пригнать в Будапешт на кофе с любимым редактором? Any time

[снус @mumrr]

Кутузова на вас нет

[снус @mumrr]

Кидать бы рад, прикидываться тошно