Newkrol

[Newkrol @newkrol]

@alfistq4 @katyasmersh Что за ебанный дегенерат? Такие же долбоебы уже легко взяли Киев за 3 дня. Почему у них все за 3 дня?

[Newkrol @newkrol]

@the_answer_4_2 Звучит логично. Но для ребят чье налог зак-во и эконом политика выглядят как запрет на развитие и приток капитала - нет ничего невозможного. Популизм - главный двигатель исп политики с обеих сторон. Главная идея - бедным быть хорошо, а богатым плохо, и насрать на логику.

[Newkrol @newkrol]

@Max99Tankard Она права и уж точно живя там и помня как это было, до того как из парка сделали мечту кохозника, имеет на это право. А тупой деревенщине - спроектировали, денег спиздили, поставили ларек с шавухой и пивас налили - о чём еще мечтать?

[Newkrol @newkrol]

@PetrenkoAndryi Чел с фамилией малофеев рожден сосать причмокивая. Чем он успешно и занимается.

[Newkrol @newkrol]

@Apostrof77 @bellendmusk Если не хочешь затопить пол подъезда, то поставишь такую же. Это сильфонная, есть ещё из кит отож. нерж. Обе дороже, но в разы надежней гибкой, особенно на длинной дистанции. Потому на газ собственно и ставятся.

[пояснительная бригада @axrbarsic]

# Дважды два — четыре, суки

## Злое слово о Джордже Оруэлле, который ничего не выдумал

Летом 2009 года тысячи сытых прогрессивных людей открыли свои модные читалки и увидели, что одной купленной книги больше нет. Они её не удаляли. Её стёрли ночью, с чужого сервера, вместе с заметками на полях. Деньги вернули, извинились, главный начальник конторы признал, что поступили «глупо и бездумно». Ну конечно. Как всегда.

А стёрли «1984». И заодно «Скотный двор». Самую знаменитую в мире книгу о том, как власть стирает прошлое, стёрли удалённо, одной кнопкой. Придумай я такой сюжет, редактор сказал бы: «Старик, это пошло, это в лоб». А жизнь не стесняется. Жизнь — пошлячка. Бьёт в лоб и ржёт.

Имя Оруэлла стало ругательством, которым любой обиженный блогер клеймит камеру на перекрёстке. Его Большой Брат стал телешоу, где жирные идиоты живут под объективами и дерутся за сосиску. Все думают, что знают про Оруэлла всё. Нихрена они не знают. Главное про него вот что: он почти ничего не выдумал. Он был не фантаст, а свидетель. Он видел это сам — в бирманских джунглях, в испанских окопах, где ему прострелили горло, в лондонских радиостудиях, где правду готовили к эфиру, как котлету к обеду. Он не пророчествовал. Он предупреждал. И не далёких потомков, а тебя. Да, тебя, с телефоном в руке.

## Нора на краю света

Декабрь 1948 года. Остров Джура, край Шотландии. Атлантический ветер лупит в стены одинокого каменного дома Барнхилл. До деревни полдня по раскисшей колее. Ни телефона, ни электричества. Воняет торфом, керосином и самым злым дешёвым табаком в Британии.

На кровати, обложившись подушками, сидит очень высокий, очень худой человек с тонкими усиками и провалившимися глазами. Ему сорок пять, выглядит на семьдесят. Туберкулёз жрёт его лёгкие, как крыса хлеб. На коленях пишущая машинка. Он печатает двумя пальцами. Буква. Кашель. Отдышаться. Буква. Врачи велели лежать в больнице. Он плюнул на них, чтобы сидеть сейчас на этой вонючей кровати и долбить по клавишам.

Вот что мне здесь нравится больше всего. Человек пишет главную книгу о тотальной слежке в единственном месте на земле, где за ним не следит никто. Он спрятался от мира, как зверь в нору, чтобы описать мир, где спрятаться нельзя. Это не ирония. Это метод. Чтобы увидеть тюрьму, надо из неё выйти.

Через несколько недель его увезут в санаторий, через полгода книга выйдет, и мир больше никогда не сможет думать о слежке по-старому. Зачем умирающий так надрывается? Ответ лежит на сорок лет раньше, в школе, где восьмилетнего мальчика научили, что такое страх.

## Школа виноватых

Он родился в 1903 году в индийском Мотихари, и звали его Эрик Артур Блэр. Отец служил мелким чиновником в департаменте, который надзирал за опиумом. Вдумайтесь: великая империя, учительница цивилизации, торговала наркотой в промышленных масштабах, и папа главного обличителя лжи был винтиком этой машины. Семью Эрик язвительно звал «низшим слоем высшего среднего класса». Барин, а штаны штопаные. Самое унизительное положение на свете.

В восемь лет его сдали в модный интернат в Истборне. Там учились дети богатых, а Эрик был на скидке, и ему напоминали об этом каждый божий день: ты взят из милости, будь благодарен. Детей лупили тростью за любую ерунду. Мальчика, который мочился ночью, пороли и выставляли напоказ.

Тощий, хрипящий, далеко от дома. Мир, где за тобой следят каждую минуту. Где правила меняются без предупреждения и доказать невиновность невозможно. Знакомо? Биографы давно заметили: коридоры этой школы похожи на коридоры Министерства любви. Это была его первая рана и первый дар. Ребёнок, которого дрессировали чувствовать себя виноватым, на всю жизнь научился по запаху узнавать власть, которая ломает человека изнутри. Такому не учат в университетах. Это вбивают тростью по жопе.

Потом был Итон, где французский недолго вёл молодой Олдос Хаксли, будущий автор «О дивного нового мира». Два будущих кошмара в одном классе.

## Слон и виселица

В 1922-м девятнадцатилетний Блэр уплыл в Бирму колониальным полицейским. Пять лет жары, малярии и ненависти местных, которая висит в воздухе гуще влажности.

Он видел казни. Потом написал рассказ о повешении, где приговорённый по дороге к виселице аккуратно обходит лужу. Через две минуты ему сломают шею, а он не хочет промочить ноги. Этот жест ужаснул автора сильнее воплей: живой организм до последней секунды заботится о себе, а государство деловито его выключает.

А однажды взбесившийся слон растоптал человека. Блэр пришёл с ружьём, но слон уже мирно жевал траву. Опасности никакой. Только за спиной стояла толпа в две тысячи бирманцев и ждала выстрела. И белый господин понял: он, угнетатель, — марионетка тех, кого угнетает. Не выстрелит — засмеют, а смех для колониальной власти страшнее пули. Он выстрелил. Слон умирал больше получаса.

Запомнил он не слона, а ощущение, что тиран не свободен. Первый урок политики, ценнее всех кафедр политологии разом: власть калечит не только того, кого давят, но и того, кто давит. Палач тоже в клетке, просто в позолоченной и с ружьём.

В 1927-м он объявил семье, что в Бирму не вернётся и будет писателем. Начались годы нищеты, выбранной добровольно: ночлежки, сбор хмеля с бездомными, посудомойка в парижских подвалах по пятнадцать часов, бесплатная больница с пневмонией. Вчерашний командир полицейских. Я уважаю такие биографии. Это единственный способ узнать мир: опуститься на дно и посмотреть снизу, где у этого мира яйца.

Первую книгу, о жизни на дне, он подписал чужим именем. Джордж — самое английское имя. Оруэлл — речка в Саффолке. Эрик Блэр умер, родился Оруэлл. Но главный урок о том, как устроена ложь, ждал его в Испании.

## Пуля в горло и враньё в газетах

Декабрь 1936-го. Он едет журналистом, но видит Барселону — и передумывает. Город в революции: официанты не берут чаевых, все говорят «товарищ», рабочий класс впервые стал хозяином. От такого сносит крышу, и это прекрасно.

Он записался в ополчение маленькой левой партии ПОУМ — не по программе, а потому что в эту казарму направили первой. Историю вообще делают не по программам, а по случайным казармам. Арагонский фронт: ни винтовок, ни патронов, ни жратвы. Вши, мороз, скука. Кто не воевал, пишет про героизм.

В мае 1937-го он на секунду высунулся над бруствером, и снайпер всадил ему пулю в горло. Навылет, мимо артерии. До конца жизни он говорил тихо и хрипло. Человек, которого едва слышно, написал книгу, которую слышит весь мир.

Но страшнее пули было другое. В Барселоне свои убивали своих. Его партию объявили вне закона, её лидера Андреу Нина похитили и, как считают историки, убили агенты советской тайной полиции. Вчерашние бойцы за ночь стали «фашистскими шпионами». Оруэлла с женой искали, и они бежали во Францию.

А потом он сел читать лондонские газеты. События, которые он видел сам, были описаны как на другой планете. Бои, которых не было. Победы, которых никто не одерживал. Заговоры, высосанные из пальца. А то, что было на самом деле, просто исчезло. И врали не только враги — врали свои, искренние сторонники добра и прогресса. Он понял: историю пишут не о том, что произошло, а о том, что должно было произойти согласно партийной линии.

Другу Артуру Кёстлеру он сказал: история остановилась в 1936-м. С тех пор правду знает только тот, кто видел сам, остальным достаётся версия. Полуфабрикат. Пугала его не конкретная ложь, а мир, где правду некому подтвердить. Свидетелей нет. Есть редакции.

## Комната сто один

Война. С 1941 по 1943 год Оруэлл работает на Би-би-си и учится, как новости становятся оружием, а «военная необходимость» оправдывает любую подтасовку. По распространённой версии, комната для совещаний там имела номер 101. Тот самый номер он потом даст самому страшному помещению литературы XX века. Отомстил начальству.

Эйлин служила в цензурном отделе Министерства информации, в мрачной белой громаде Сенат-хауса, которая, считается, и стала Министерством правды. Цензура, значит, работала у него буквально через постель. Из этих кусков — трость, виселица, испанская ложь, радиостудии, кабинеты цензоров — сложилась Океания.

## Как устроен ад

Уинстон Смит в Министерстве правды переписывает прошлое. Вчера газета обещала рост выпуска ботинок, сегодня выпуск упал — Уинстон правит вчерашнюю статью, будто прогноз изначально был таким. Старый экземпляр летит в «дыру памяти» и сгорает. Кто управляет прошлым, управляет будущим. Кто управляет настоящим, управляет прошлым.

Называется это двоемыслие: верить в две противоположные вещи, знать, что одна ложь, — и забыть, что знал. «Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — сила». Бред шизофреника? В этом и смысл. Человек, который не замечает противоречий, проглотит что угодно, хоть ежа против шерсти.

Но самое адское — новояз. Нет слова — нет мысли. Каждый новый словарь тоньше прежнего. «Свободный» остаётся только в смысле «свободный от вшей». Политический смысл вырезан, и мысль о свободе собрать не из чего. Плюс сокращения: «Коминтерн» — уже не баррикады, а просто контора. Аббревиатура кастрирует смысл. Это не запрет говорить. Это лишение возможности думать.

Уинстон не герой. Тридцать девять лет, кашель, язва на лодыжке. На утренней зарядке инструктор с экрана называет его по фамилии: ниже наклоняйся, товарищ. Телеэкран в каждой квартире, выключить нельзя. Он показывает и смотрит, слышит шорох, считывает лицо. С каждой стены пялится усатая рожа.

Уинстон делает единственное, что может. Покупает старую тетрадь и пишет дневник. Законов здесь нет, нарушать нечего, но за это убивают. Потом он сходится с Джулией, которая обслуживает машины, сочиняющие романы для народа. Комната над лавкой старьёвщика, где вроде бы нет экрана. Любовь как последнее сопротивление. Секс как политика. С этим я согласен с юности.

## Две минуты ненависти

Каждый день — Две минуты ненависти. Все у экрана, на экране враг партии, и все орут, топают, швыряют чем попало. Это не наказание, а гигиена. Канализация для гнева: злость сливают на выдуманного врага, а не на тех, кто правит. И даже Уинстон, ненавидящий партию всем нутром, заражается. Никто не заставлял. Толпа заразна, как грипп.

А на Неделе ненависти оратору посреди речи передают бумажку, и он, не меняя интонации, объявляет врагом вчерашнего союзника, а врага — другом. Толпа без секунды замешательства подхватывает. Плакаты меняют за часы, архивы правят за ночь, а того, кто помнит, как было вчера, больше нет. И никто ничего не замечает. Не потому что дебилы, а потому что двоемыслие работает, как швейцарские часы. Это не книжка, это жизнь, и не в одной стране. Вчерашние «партнёры» становятся «фашистами» быстрее, чем ты допьёшь кофе.

Комната над лавкой оказывается ловушкой: за картиной экран, добрый дедушка-старьёвщик из полиции мыслей. Любовников везут в Министерство любви. Название — издевательство, как всё в этом мире.

## Сколько пальцев, Уинстон?

Там Уинстона встречает О'Брайен, которому он доверял больше всех. Никакой не заговорщик. Он семь лет ждал этой встречи, как паук.

И Оруэлл делает то, чего не делает ни одна обычная антиутопия: показывает не как партия убивает, а как она объясняет. О'Брайен ласково, как добрый доктор, говорит: покорность нам не нужна. Покорный, который ненавидит в душе, — всё равно враг. Нам нужно, чтобы ты любил. Не сломать, а перепрошить.

Четыре пальца. «Сколько?» — «Четыре». Ток. «Сколько?» — «Четыре». Ток. Цель не в том, чтобы он сказал «пять» — под током любой скажет. Цель в том, чтобы он увидел пять. Если человека можно заставить поверить, что дважды два — пять, его можно заставить поверить во что угодно.

И последняя ступень — комната 101, где каждому показывают его главный страх. Для Уинстона это крысы. Клетку с голодными тварями подносят к лицу, и он орёт: «Сделайте это с Джулией! Не со мной!» Жутко не то, что его сломали. Жутко, что в эту секунду он правда этого хотел. Система просто нашла точку, где ломается любой, и нажала. У каждого есть такая точка, кто бы что о себе ни думал. Не врите себе.

Оруэлл с детства панически боялся крыс. Свой страх он отдал герою. Писатель торгует собственными потрохами, другого товара у него нет.

Потом Уинстона отпускают. Кафе, дешёвый джин, экран. Последняя фраза: он любил Большого Брата. Не покорился — полюбил. Победа тоталитаризма не в расстреле, расстрел — признание поражения. Победа — в пьяной благодарной улыбке. И итог одной картинкой: будущее — это сапог, вечно топчущий человеческое лицо. Вечно, блядь. Не до понедельника.

## Русский корень и мёртвая жена

У каждой детали этого кошмара был предшественник, и главный из них наш. Корабельный инженер Евгений Замятин, строивший ледоколы в английском Ньюкасле, в 1920-м написал «Мы»: номера вместо имён, стеклянные дома, Часовая Скрижаль, фантазию удаляют хирургически. В СССР роман не напечатали — сперва он вышел в Нью-Йорке, на родине только в конце восьмидесятых. Замятин в 1931-м попросился у Сталина за границу, его, к общему изумлению, выпустили, и в 1937-м он умер в Париже в нищете. Классика: родина не печатает, чужбина не кормит. Оруэлл прочёл «Мы» и написал: у Замятина есть то, чего нет у Хаксли, — культ вождя и ритуальная жестокость. Так что запомните, патриоты и западники: главная антиутопия Запада выросла из русского корня. Опять мы всех опередили, и опять никто не поблагодарил.

Была Эйлин О'Шонесси, выпускница Оксфорда, острая на язык, которая поехала за ним под испанские пули. В 1944-м они усыновили сына Ричарда. В марте 1945-го Эйлин легла на простую операцию и не проснулась. Оруэлл, корреспондент в освобождённой Европе, узнал из телеграммы. Ирония злая, как сука: человек всю жизнь воевал с ложью империй и цензоров, а самый страшный удар получил от наркоза. После этого и была Джура, куда его пристроил друг, редактор Дэвид Астор.

## Книга как дубина

Сначала был «Скотный двор». Несколько издателей его отвергли: СССР был союзником, злить дядю Джо не хотели. Свободная британская пресса сама, без приказа, наложила в штаны. В августе 1945-го книгу всё же издали, и она стала мировым бестселлером.

8 июня 1949-го вышел «1984». Успех мгновенный. И почти сразу книгу превратили в дубину. Одни доказывали ею, что социализм ведёт в концлагерь, другие — что автор предал идеалы. А он всю жизнь называл себя социалистом. И ответил: роман не против социализма и не против лейбористов, которых он поддерживает, а о том, до каких извращений доходит любая централизованная система. Действие нарочно перенесено в Англию — чтобы показать, что англичане ничем не лучше других. Это не пророчество, а предостережение. Всё зависит от людей.

Хрен кто его услышал. Холодная война — кстати, само выражение он одним из первых употребил ещё в 1945-м. В СССР роман запретили, его перепечатывали под копирку и передавали по ночам, а за хранение можно было уехать далеко и надолго. На Западе его подняли как знамя те, кому нужен был враг. А мультфильм 1954 года по «Скотному двору», как выяснилось через десятилетия, тайно оплатило ЦРУ и поменяло финал. В книге свиньи становятся неотличимы от людей — угнетатели одинаковы под любым флагом. В мультике звери восстают против свиней. Хеппи-энд, слава свободному миру. Книгу о том, как извращают смысл, извратили. Министерство правды, американский филиал.

Вот что бесит больше всего: все хотели бить Оруэллом чужих. Никто не хотел слышать его про своих.

## Цензура по имени «так принято»

А про своих он сказал. Предисловие к «Скотному двору», «Свобода печати», не напечатали, нашли только в семидесятых. Там самая неприятная его мысль: даже в свободной Англии неудобное глушат без всяких приказов. Издателям, журналистам, читателям просто неловко. «Так не принято». Можно прослыть неприличным. Не нужны запреты, не нужна полиция — хватит моды и страха выглядеть странным. Такая цензура добровольна и потому опаснее любого указа. Указ можно нарушить и высмеять. А попробуй нарушить хорошие манеры: тебя не посадят, тебя перестанут звать. И ты заткнёшься сам, раньше, чем попросят.

Нам оставили Большого Брата как злодея из чужой страны, а главную мысль украли. Опасность прорастает внутри свободного общества, из нашей же осторожности.

## Страх или кайф

В октябре 1949-го Оруэлл получил письмо от бывшего учителя французского. Хаксли похвалил роман и добавил: будущее скорее будет похоже на мой «Дивный новый мир». Власть поймёт, что эффективнее приучить людей любить рабство, чем лупить их дубинкой. Ответ Оруэлла не сохранился. Сил у него почти не было.

В 1985-м американец Нил Постман в книге «Развлекаемся до смерти» свёл спор в афоризм. Оруэлл боялся, что у нас отнимут информацию, Хаксли — что мы в ней утонем. Оруэлл боялся, что книги запретят, Хаксли — что запрещать не понадобится, читать никто не захочет. Оруэлла пугало то, что мы ненавидим, Хаксли — то, что мы любим.

Кто прав? Оба, мать их. Один описал страх, другой — кайф. И в «1984» есть оба. Миллионы пролов живут без надзора, их кормят футболом, лотереями, песенками, которые сочиняет машина. Оруэлл понимал: большинство не надо ломать. Их достаточно занять. Дай жвачку для мозга, и они сами сядут в клетку и попросят закрыть дверь, чтоб не дуло.

## Право сказать «четыре»

Главное записано в дневнике Уинстона: свобода — это свобода сказать, что дважды два — четыре. Если это дано, остальное приложится. Тоталитаризм начинается не с тюрьмы, а с момента, когда тебя убеждают, что то, что ты видел, тебе показалось, а то, что тебе говорят, — всегда правда.

И начинается всё с языка. В статье «Политика и английский язык» 1946 года Оруэлл писал: язык гниёт не потому, что люди тупеют, а потому, что так удобнее. Туман избавляет от необходимости думать, обёртка делает мерзость приличной. Бомбёжка деревень — «умиротворение». Выселение крестьян — «перемещение населения». Расстрелы — «устранение ненадёжных элементов». Гниёт язык, потом мысль, потом сама способность замечать. «Хлопок». «Отрицательный рост». «Сопутствующий ущерб». «Оптимизация штата». Новояз давно здесь, он просто в костюме и при галстуке.

Но есть и надежда: кто пишет ясно, тот думает ясно. Оборона начинается с тебя, со слов, которые ты выбираешь. Поэтому, кстати, и мат. Мат — это антиновояз. Им нельзя замазать. Им можно только назвать.

## Телеэкран, который мы купили сами

Теперь посмотрите на свою тумбочку. Экран с микрофоном и камерой, который знает, что вы смотрите, сколько и когда. В романе его навязали силой. Мы покупаем его сами, в рассрочку, стоим за ним ночью в очереди и носим в кармане, как любимого хомячка.

В 1999-м в Нидерландах запустили шоу «Большой Брат», и формат разошёлся по десяткам стран. Слежка стала развлечением. Это уже не метафора, это рейтинг.

Дальше голые факты. В 2017-м американский регулятор оштрафовал производителя телевизоров на 2,2 миллиона долларов: его телики примерно каждую секунду фиксировали, что на экране, и сливали данные на сторону — больше одиннадцати миллионов устройств. Телеэкран, который смотрит на тебя. В том же году немецкие власти велели родителям уничтожить говорящую куклу Кайлу и официально назвали её «скрытым передающим устройством». Шпион в детской, с бантиком.

В одном американском эксперименте студентам дали подписать соглашение выдуманной соцсети, где мелким шрифтом было сказано, что за доступ они отдают своего первенца. Согласились девяносто восемь процентов. Не ржите, вы сами сто раз жали «Принять всё». Это и есть двоемыслие: знаем, что правила нас не защищают, и соглашаемся. Знаем и забываем, что знаем.

В 2020-м журналисты раскопали компанию, которая натаскала из сети больше трёх миллиардов фотографий лиц и продавала полиции поиск по ним. Загрузил фото — получил имя, работу, страницы. Когда вы последний раз выкладывали селфи?

И самое гадкое: ни для одного из этих случаев не понадобились ни партия, ни министерство. Всё сделали люди, которые хотели заработать бабла. Большой Брат оказался не усатым диктатором, а продакт-менеджером с латте на овсяном. Он тебя не ненавидит. Ему на тебя насрать. Ты ему нужен, как корова нужна ради молока.

## Дыра памяти без печи

То, что куплено в облаке, могут забрать без спроса. Это дыра памяти, только без печи — тише и экологичнее. Исследователи центра Пью подсчитали, что за десять лет перестали открываться тридцать восемь процентов страниц, живших в сети в 2013-м. «Интернет помнит всё»? Хрена с два. Прошлое гниёт и осыпается, а мы не замечаем, потому что смотрим только в сегодняшнюю ленту.

Плюс дипфейки: сегодня их лепят за минуты на ноутбуке. «Постправда» стала словом 2016 года. Когда видео перестанет быть доказательством, что будет значить «я видел своими глазами»? Тут «дважды два» становится вопросом выживания. Если глазам верить нельзя, верят тому, кто громче. А громче тот, у кого больше денег.

Две минуты ненависти? Учёные разобрали больше полумиллиона постов: каждое морально-эмоциональное слово повышает шанс репоста примерно на двадцать процентов. Лента, которая подсовывает вам возмущение, не злая. Она тупая. Она показывает то, что работает. Только Две минуты больше не кончаются. Они идут круглосуточно, в туалете, в постели перед сном. Сегодня один враг, завтра другой, главное — орать.

И новояз вернулся. Люди придумывают слова-заменители, чтобы алгоритм не резал охват, и через год-два эти слова входят в живую речь. Лингвисты назвали это «алгоспиком». Мы сами, добровольно, режем язык под программу ради лайков. А нейросети строчат песни и романы за секунды — ровно как машины, которые обслуживала Джулия.

Главная разница: Оруэлл описывал, как свободу отнимают силой. А мы доказали, что можно без силы. Сами купили, сами включили, сами нажали «Принять».

## Слово адвокату дьявола

Я не истеричка, выслушаем возражения. Они не дурацкие.

Телеэкран не выключить, а смартфон можно оставить дома. Неудобно, но это выбор, а весь ужас Оруэлла в том, что выбора нет. Согласен. Только когда вы этим выбором пользовались в последний раз?

В Океании монополия на правду, а у нас конкуренты, независимые журналисты, суды, учёные. Все эти скандалы известны именно потому, что кто-то их раскопал, а компании платили штрафы. Там, где механизмы работают, система не всесильна. Согласен. Там, где работают.

Байка о том, что телефон подслушивает разговоры ради рекламы, в проверках убедительно не подтвердилась. Реклама кажется телепатической, потому что о нас и без микрофона известно слишком много. Легче не становится, но это другое.

Слово «оруэлловский» затёрли до дыр, лепят к любым правилам парковки. Когда волк придёт, никто не обернётся.

Оруэлл ошибся почти во всём внешнем — в дате, в географии, в технике. Но писал он не о гаджетах, а о власти и языке. И сам твердил, что это не пророчество. А спор с Хаксли никто не выиграл: скорее всего, нас ждёт смесь обоих кошмаров или что-то третье. Будущее всегда изобретательнее писателей.

Но главное стоит. Оруэлл назвал не дату, а механизм, простой, как лом: сначала гниёт язык, потом исчезает общая правда, потом человек перестаёт верить своим глазам. И работает этот механизм при любом флаге — хоть с серпом, хоть со звёздами, хоть с надкусанным фруктом.

## Эрик Артур Блэр

Январь 1950-го, лондонская больница. Ему сорок шесть, рука еле держит перо. Три месяца назад он прямо в палате женился на Соне Браунелл и говорил друзьям о новом романе. В ночь на 21 января горлом хлынула кровь. Точка.

Похоронили его в деревне Саттон-Кортни в Оксфордшире, место нашёл и оплатил верный Астор. На камне нет имени «Джордж Оруэлл». Там написано: «Здесь лежит Эрик Артур Блэр». Человек, прославивший выдуманное имя, лёг в землю под настоящим. Псевдоним отдал миру, имя оставил себе. Без пафоса, без памятника, без вранья. По-мужски.

## Возьми тетрадь

Прошло почти семьдесят семь лет. Вернитесь на Джуру. Человек, спрятавшийся ото всех, печатает книгу о мире, где спрятаться негде. Он не был пророком, хватит этой пошлости. Он знал, как устроен человек и как легко отнять у него главное. Знал, что свобода начинается с малого: с комнаты, где можно побыть наедине с мыслями, с тетради, куда можно записать правду, с права сказать «четыре» и знать, что это так.

Уинстон начинает с тетради. Жест смешной и бессильный, но в романе это главный акт сопротивления. Человек, который записывает, уже не до конца принадлежит тем, кто переписывает.

Так что вот программа. Сегодня вечером положите телефон экраном вниз и запишите в бумажную тетрадь, что было за день. Не для лайков. Для себя. Проверьте одну новость, в которую поверили, по трём источникам и посмотрите, где они расходятся. Хоть раз не жмите «Принять всё», не прочитав. Книгу, которую боитесь потерять, держите на бумаге, на полке: её не сотрут ночью с чужого сервера. И, глядя на очередной ролик в ленте, спросите: это я его искал — или он нашёл меня?

Пока вы можете сказать вслух, что дважды два — четыре, и знаете, что это так, вы ещё свободны. Берегите это право, мать вашу. Законы перепишут за ночь, технологии продадут тому, кто больше заплатит. Держится оно только на вас.

[Newkrol @newkrol]

@AlexaSalamand @AllaAllP А какое отношение UDO имеет к британскому року?

[Newkrol @newkrol]

@nashchel111 В 81м долбоебов типа тебя тоже хватало. В 81м чеченцы, крым татары, ингуши всё ещё во врагах народа ходили. Что же вам дегенератам не спится спокойно в своем стойле. Пол подмосковья живет без газа, а вам блядям Украина спать мешает. Дебилы.

[Newkrol @newkrol]

@SwedPaul Лебедев решил доказать, что образцовое холуйство передается по наследству. Что его предок - холуй, что мамаша, что этот хуесос. Это еденственное в чем он может быть великим.

[Newkrol @newkrol]

@anfaengerr @kalyaki666 Если собака привита, на поводке и без намордника (не входит в список опасных), а какой то еблан лезет ее потрогать, а по сути дразнит, то нет никакой административки и уголовки. Тем более в рф. Нехуй трогать чужое имущество (в рф собака имущество).

[Newkrol @newkrol]

@anfaengerr @kalyaki666 Это ты когда решил, что должно быть так, и почему остальные должны считать так же? Она же не говорит, что ее собака агрессивна. А если собаку доебать, то цапнет и левретка. Это как пешеходный переход. Я тебя собью и я не прав. Но я здоров, а ты инвалид или труп. Зато правый.

[Newkrol @newkrol]

@the_answer_4_2 Мне очень помогла собака. Испанские собачники стали моими учителями языка и решением кучи проблем, типа - да ладно, иди туда, скажи так, там Хуан, он брат жены кузена моей жены, я ему скажу он сделает. И язык. И объясняют, и поправляют, и очень терпеливо пытаются понять.

[Newkrol @newkrol]

@dragon__mother Зато на войну эти уебки тратят под 2 млрд в день. В России нет государства, а есть кучка пидорасов, фактически приватизировших страну. И воевать хуйло готово не на награбленное, а на то что у людей осталось. Ебанные мрази.

[Newkrol @newkrol]

@Richard_R_King

[Newkrol @newkrol]

@sanitarvlesu2 Дизайн - истоки Стив Маттин, конкретика росс плюс дизайнер Рено. Платформа реношной Весты, хотели дастеровскую, но есть ньюанс. Поэтому полный привод не возможен. Моторы - старое говно. Как дешевое авто для такси норм. Сравнивать с х5 можно, если кроме велика ни на чем не ездил

[Newkrol @newkrol]

@glukhovsky Спасибо!

[Newkrol @newkrol]

@grau_grau_ Да у меня так же, почти у всех друзей. Но один родил сына в 21 год, сейчас внучке 7, а ему 50. А в целом, согласен, наше поколение, очень взрослые родители, не до детей было.

[Newkrol @newkrol]

@grau_grau_ А у меня была 1ка,и всё копил на большую. Из-за этого дочка родилась в 33. У друга сейчас внуки и сын квартиры покупает, а моя только школу заканчивает. А я тоже в общем-то все потерял. Только и есть что 4ка в мск и 3ка в исп. И две старые машины. Не угадаешь.

[Newkrol @newkrol]

@_andropov_kgb Старая, тупая пизда. Заебала вся эта тупая поебота, единственное достижением которой - старость. Парни явно, культурней, умнее и гораздо порядочней. " А ты ехай в Германию" - русский язык не освоила, мозгов не имеет, но лезет учить, блядина старая.

[Newkrol @newkrol]

@HHatress Результат не очень успешной лоботомии.