Но в ответ она получит лишь мое молчание. Я не стану жертвовать собственным созданием ради выживания того, кто уже на исходе. Пусть хоть высушит Ее до последней капли — я ее не предам, ведь так поступают настоящие отцы?
Я могу часами наблюдать за тем, как дышит земля, как вздымается ее грудь в желании сделать еще один лишний глоток воздуха, и чувствую, как она задыхается. Она просит убить мое дитя, потому что больше ее изношенное тело не выдерживает.
Не люблю зиму. Я запомнил ее следами крови на белом снегу и вьюгой, что стояла в тот день, когда Фархада не стало. Она будто выла, чествуя уход третьего зодчего. По нему даже природа скулила... А я его забил. Как неродного. Как недруга.
Я не помню лица Фархада... Хоть убейте, я даже не помню того, как он выглядел. Я любил его живую мысль, которая текла, словно бурный горный ручей в его страстных речах... Его идею, которую он не боялся высказать.
Но я не любил его самого.
Мы с братом настолько сильно связаны с сотворенным мною Чудом, что даже смерть не способна нас разлучить. Наоборот, ей наша погибель будет лишь в радость... Она сможет жить!
Пей со мной, коли жизнь тебе не дорога, и люби меня до тех пор, пока сердце от неразделенных чувств кровью не истечет, — мне твои страдания не в тягость. Я весь принадлежу искусству. Живому... Блаженному... Неугодному.
Каждую ночь я молюсь, чтобы это все закончилось, прекратилось, как страшный сон. И каждое утро я открываю глаза с надеждой, что наконец увижу желанный мною покой. Однако реальность зачастую оказывается даже куда хуже, чем озеро Коцит.
Единственная фаталистка среди них — Самозванка. А все остальные есть и останутся просто слепыми последователями, тряпичными куклами... Разве они хоть раз задумывались о том, что Судьбу можно изменить? Нет. Марионетки такого не умеют...
Смиренники — люди отчаявшиеся, не имеющие права голоса, силой воли почти не обладающие... Им скажи, что их смерть, которой они так втайне желают, приведет к чему-то хорошему, поможет кому-нибудь — так они безоговорочно пойдут следом.
Расскажи мне, брат, где же теперь мне найти ушедший покой? Поведай мне, как там Башня... Стоит ли? Там ли? Не ври! Если снесли ее, так и скажи... Я ничего не чувствую. И в окно глядеть не хочу.
Город этот не люди будто строили. Все смотрю я на эти спичечные коробки и дивлюсь тому, как там люди еще помещаются... Камень все трогаю, а он холодный, как зимняя ночь в разгаре. Мертвый этот город.
Люди совершенно разучились любить, им ближе оказалась страстная ненависть, требующая теперь многим больше, чем любовь. Они перестали верить в чудеса, лишились всякой надежды и сошли с ума. Да-да, все они, все дружно и в один момент.
Все наблюдаю за Катериной и думаю: как ее еще крысы не сожрали живьем? Она ж этим тварям позволяет и по себе ползать, так мало того, что ползать, она их еще и слушает! Те шепчут ей, что передают слова Степи, а она, дура старая, верит...
Сны тревожные мне снятся все чаще... Ног не чувствую, рук. Голова тяжелая, как чугунный чайник. Глазами только хлопать могу, шевелю ими — силуэт в углу вижу... Смерть моя, что ли, пришла?
Чего уж теперь-то о Столице бредить? Нам с братом туда дорога заказана... Зато здесь твирин, а в нем истина... И Башня, Башня! Кто же ее, бедную, ненаглядную, защищать будет? Мы с братом уедем и оставим Чудо на растерзание местным обычаям, так, что ли?
Я без зазрения совести убью того, кто осмелится на мое дитя руку поднять. Никто из ныне живущих в этом Городе, в Столице, на всем белом свете не смеет посягать на ее жизнь, покуда я буду жив... Разве вы поступили бы иначе, будь вы на моем месте?
Имею ли я право на жизнь? Есть ли у меня позволение творить? Пошто ж вы меня-то все спрашиваете! Я знаю не больше вашего... А коли сомневаетесь, то можете знаете как проверить? Сходить к бабке-вещунье. Она-то вам точно всю правду-матку покажет и расскажет.
Я танцую мазурку со смертью. Правила просты: остановлюсь — умру, попытаюсь вырваться — умру, позову на помощь — умру. Невероятно просто, правда? А ты попробуй встать на мое место и каждый день заглядывать в черные омуты Ее глаз. Вот тогда и поговорим...
Но чуть погодя пришел Сабуров. И забрал ее. Она уходила, словно бы тот же комендант вёл ее на галгофу... Но я не сопротивлялся — так было лучше. И для меня, и для нее. Я лишь стоял и мягко улыбался ей, словно говоря: «Когда ты вернёшься, я буду рад тебя принять»...
Я скучал.
Я тогда снова в запой впал... Мало что помню. Помню, вот, что Ласка противилась, из старых рук Катерины вырвалась, как дикий зверек, ко мне жалась. Ей не хотелось оставлять меня в одиночестве... Она боялась, что если я останусь один, то что-нибудь с собой обязательно сделаю.